По поводу той самой первой любви...

По поводу той самой первой любви... Я начала писать о ней тысячу лет назад) и все как-то - в стол. А тут возникла потребность рассказать вам, что же для меня значил этот человек и почему я от него так бежала...
.........................................................................

Я пишу эту историю сразу же после её окончания, чтобы выплеснуть всё и не задумываться больше об этом никогда. Что жить дальше.… Чтобы выжить.… Чтобы быть. Просто хочу отпустить кусок своей жизни на волю, хочу дать ему новую жизнь – вольную и свободную от меня. После того, как я напишу, я попрошу свою память забыть, а себя – успокоиться. 

…1549 дней. - Цепкий капкан душераздирающей любви и муки с первого дня и до последнего. Четыре года, три месяца и девятнадцать дней я сходила с ума, смеялась, пела, плакала, надеялась, ждала, нервно вздрагивала. Встречала, соблазняла, отдавалась, вновь обольщала, ненавидела. Усыхала мумией, расцветала, словно жизнь, возрождаясь из пепла, подобно птице Феникс. …Я молю Бога о том, чтобы верно написать о своей любви, чтобы найти единственно верные, истинные слова….

... Обычно, когда заканчивается «роман», хочется хоть как-то выразить то, что не имеешь смелости сказать в глаза. Часто нами движет обида, и это горькое чувство окрашивает все прочувствованное ранее в едкость, цинизм, ехидство, желчь. В такие минуты мы принимаем это за объективный взгляд со стороны, за трезвость суждения, приобретенного за время одиночества и попытки понять, что же произошло...

А я ведь действительно собирала драгоценности горстями, но думала, будто собирала битое стекло.  …Что такое драгоценность в моем понимании? – Это то, что имеет особую, ни с чем несравнимую ценность. И поэтому, каждое мгновение, прожитое в любви, я считаю своей драгоценностью. Теперь я это понимаю.… А тогда каждый не-звонок, не-встреча, не-взгляд был трагедией вселенского масштаба.  Я думаю эти переживания знает каждый, и не пережить это – многое потерять. Но видит Бог – тут не до сытой удовлетворенности собственницы, тут элементарное желание видеть любимого человека. Потребность чувствовать родное и близкое, видеть его улыбку, смеяться вместе с ним – тогда это было пределом моих мечтаний…

      

Желание написать о своей любви возникает чаще, чем желание дышать. Это становится необходимостью, острой потребностью, наваждением, золотым туманом, что окутывает мой разум каждый раз, как я погружаюсь в воспоминания о, увы, прошедших днях. – Днях, - сладких, ярких, взрывных, фейерверковых… Они взрывали мою жизнь одним телефонным звонком, одним небрежным «Привет…», и начиналась сказка, которой я жила. Узорная абстракция фраз, врезавшихся в душу огнём, сжигающим мою жизнь, была музыкой всего моего существования.

Редкие встречи плелись из имён – Генри Миллер, Довлатов, Аверченко, Ерофеев, Коэльо, Чехов…. Очень долгое время абстрактность этих бесед меня просто бесила: мне хотелось говорить о нас, о наших чувствах (мне верилось в то, что они есть), о значимости нашего общения, о нашем общем. Но развитие отношений показало, что книжная плоскость, в которой мы оба вращались, и есть наше неизменное общее. - Неизменное, неизбежное, и единственно возможное общее.     

  …Мы оба были тем сочетанием, которое, молча, не одобряет общество – холодность и безумство, авантюризм и расчет, безупречная вежливость и наплевательство на нормы. Убийственный сарказм и холеные манеры. Красота, «помноженная на два» и наш нарциссизм. Хладнокровность и ровная улыбка. – Два высокомерных денди, шествующих по жизни с тросточкой, в черных фраках и белоснежных перчатках. Монокль, крахмальные манжеты и бриллиантовые булавки. Взгляд свысока и выверенные жесты, – такими нас видели и знали люди. Наедине, когда наша любимая забава и острая потребность – шокировать одним собой отпадала, мы превращались во Христа и Магдалину.  …Самым большим счастьем было обнимать его колени, и сидя у его ног, внимать его словам как святыне. Он тихо и нежно гладил мои волосы, и смотрел на меня так, словно старался запомнить на всю жизнь. Он покрывал меня поцелуями, а я готова была взорваться миллиардами звёзд.

  

  Признаюсь, мы оба играли. Играли друг для друга. Такими, в таких ролях, нас не видел и не знал никто. Как только за нами закрывалась дверь, и мы теряли друг друга из виду, мы сразу же выпадали из роли и становились совсем другими. Мы снова выбирали роль – по обстановке, обстоятельствам и по желанию. …Были ли мы когда-нибудь собой? На пути к истинным себе, мы походили на пешего странника, который по дороге домой находит тысячу мест, где остановиться. Да, когда мы возвращались к истинным себе, когда выходили из собой же созданного театра и выпадали из всей бесчисленности своих ролей – это было похоже на остановку в бешеном танце, как будто ушел с карнавала и стираешь белила в гримерке…

…Всё, что я о нем знаю, каким-то образом мягко сочетается с тем, что я о нем чувствую. Пока он рядом, я люблю его такого, какой он есть на самом деле, живого, реального, но стоит ему скрыться с глаз… - всё обрастает додумками, догадками, загадками, какой-то нелепой символикой, доходящей до абсурда. Полуреальный, полувымышленный, - это был человек, которого я ждала неделями. Не знаю, хорошо ли, плохо ли, но мое чувство к Одиссею было чересчур самостоятельным, не зависящим от происходящих (или НЕ происходящих) событий – какие-то свои восторги, парения, падения. - То пепел, то – заря. У нас были очень разные жизни, каждая  встреча была как выпад каждого из нас из своего измерения. В перерывах между этими встречами я убеждала себя, что Одиссей – лишь мельчайшая частичка огромного мира, но однажды я поняла, что только эта «частичка» нужна мне, чтобы разглядеть ВЕСЬ мир, понять его, принять и посвятить ему себя.